Огонек: ПЕСНЯ О РОДИНЕ Лучшее 2008 обсуждение Весь номер ПЕСНЯ О РОДИНЕИосиф КОБЗОНПЕСНЯ О РОДИНЕ11 сентября исполняется 65 лет Иосифу Кобзону. Есть вещи, о которых певец смог рассказать только сейчасМы решили не вспоминать ни о политике, ни о его коммерческой деятельности, а попытаться разобраться: как начиналась песенная карьера Кобзона, почему именно он, а не другой? И как в конце концов становятся символами? Попытаться за нагромождениями мифов и легенд разглядеть живого человека...МОЯ СЕМЬЯ Я, когда возвращаюсь к памяти детства, отчетливо помню эвакуацию. Помню переполненные станции... Помню, как отстала мама... Побежала за водой для нас и... отстала от поезда. Помню, как все мы были в панике: пропала мама! А у нас всегда вся надежда была на маму. Но... мама через три дня догнала нас... Как мы попали в Узбекистан, в город Янгиюль, в 15 километрах от Ташкента...Как только Донбасс освободили от немцев, мы тут же вернулись на Украину и поселились в городе Славянске. Жили в семье погибшего маминого брата Михаила, у жены его, у тети Таси, доброй русской женщины. (У мамы моей два брата погибли на фронте...)Жили у тети Таси. А почему? Да потому, что в 43-м с фронта вернулся отец. Контуженный. Но вернулся не к нам, а остался в Москве, где лечился и увлекся другой. Звали ее Тамара Даниловна. Прекрасная такая дама, педагог. Отец, Давид Кунович Кобзон, как и мама моя, был политработник. (Я единственный, кстати, из детей, кто сохранил и размножил его фамилию.) Отец честно признался маме, что решил создать другую семью...Все легло на мамины плечи. Бедная мама моя! Досталось ей горя. Но все она выдержала. А в 46-м встретился ей по-настоящему хороший человек -- Михаил Михайлович Раппопорт. И к нам в семью пришла радость -- появилась Гела. Язык не поворачивается назвать этого человека -- отчим. Я с гордостью звал его батей ... Уже 32 года нет его. Но во мне он по-прежнему... есть! Батя. Мой батя!.....Меня вот спрашивают: а вас в детстве дразнили или еще как-то делали вам плохо? Отвечаю: меня очень тяжело было обидеть, потому что я мог за себя постоять... Не так чтобы сразу по зубам, но вольностей по отношению к себе не допускал. У меня были дружки, с которыми мы были как три мушкетера: один за всех, и все за одного. И в школе и в пионерлагере я всегда был первым заводилой. Так что ни у кого не появлялось желания сделать мне какую-то гадость.Снова и снова интересуются: не ощущали ли вы, особенно в детстве, антисемитизма? И я в который уже раз повторяю: нет. Лично я не ощущал. А если иногда и ощущал, то происходило это не от государства, а от отдельных невежественных личностей. В крайнем случае можно было просто... элементарно разобраться. И в детстве и в юности никто меня этой проблемой, как Жириновского, не замучивал. Да и рос я не в простой среде. В горном техникуме, где я учился, обучались в основном фронтовики, которые прошли суровую школу войны и всему знали цену. Ценили людей по их качествам, а не по национальности. Это были настоящие советские люди, а не так называемые совки, которые прятались за спины других... Я не прятался, потому что родился по-настоящему советским человеком и, наверное, умру им, потому что прежде всего я интернационалист, а потом уже -- еврей...ПЕРВАЯ ПЕСНЯ ...Песни стали моими наркотиками. У мамы был патефон и много пластинок. Нравилась ей песня «Дывлюсь я на нэбо, тай думку гадаю...». И мне тоже понравилась. Я любил подпевать маме. Долгими вечерами при керосиновой лампе это было какое-то волшебное, какое-то завораживающее действо. И, вероятно, именно тогда я навсегда «отравился» пением. Пройдет целая жизнь. И в 2001 году, когда мое «я», будто маятник, будет колебаться между жизнью и смертью, а потом врачи скажут, что я все-таки останусь жить, первое, что я попробую сделать, -- это проверить: сохранила ли моя память хотя бы какие-нибудь песни? Я тяжело начну вспоминать незабываемые строки и с трудом, хотя бы мысленно, произносить отдельные слова, а затем рискну попробовать... петь, чтобы узнать: не отказал ли голос? И узнав, что голос возвращается и что я опять буду петь, я пойму, что жизнь моя действительно продолжается. И я опять смогу выходить на сцену и быть рядом с моей Нелей... с моим единственно верным до конца другом......Как певцу-победителю украинской олимпиады мне дали путевку в Москву. Я не помнил родного отца, но мама сказала мне: если хочешь -- повидайся с родителем. И я повидался. Он отвел меня в «Детский мир» на Таганку. Купил мне какой-то свитерок, еще че-то купил. Я поблагодарил. А он сказал, что у него завтра будет хороший обед и... чтобы я приходил. Еще сказал, что у него и в новой семье уже два сына... В следующий раз мы встретились, когда я стал известным артистом: просто мне до зарезу нужна была московская прописка. Я заканчивал Гнесинский институт. И чтобы расти дальше, необходимо было остаться в Москве. Весь Советский Союз распевал мои песни: «А у нас во дворе...», «Бирюсинка», «Пусть всегда будет солнце!»... Да мало ли было успехов, но, как назло, у меня не было московской прописки. И бывший отец не отказал мне. Это был 1964 год.ПЕРВЫЕ ДЕНЬГИ ...Мы жили очень скудно. Все время хотелось есть. И я решил, что пора самому зарабатывать на харчи. В то время горняки зарабатывали очень серьезные деньги, и я решил заняться горным делом. Получив первую стипендию, я тут же побежал в магазин и, купив маме клеенчатый ридикюль, вложил в него первый свой рубль. Но прежде чем подарок дошел до мамы, меня перехватили сокурсники. А в техникуме тогда учились и ребята после армии, и даже фронтовики, понюхавшие пороху. Словом, настоящие мужики. Ну и как они могли упустить такой случай и не обмыть мою первую стипендию? И вот затащили они меня в какую-то забегаловку и заставили совершить акт посвящения в шахтеры -- выпить стакан водки, чего я, пятнадцатилетний пацан, до этого никогда не делал. Сначала я не захотел. Как не захотел когда-то сделать наколки, считавшиеся признаком настоящего мужчины. Но мне сказали: «Ты просто боишься! Ты еврей! Ты испугался!» И тогда я ответил: «Ах так... Давайте...» На моих руках и плечах появились «мужественные» следы иголок. Сейчас я их все свел, одну только оставил. Но тогда «раскололся». Как и «раскололся» при посвящении в одну из самых мужественных профессий... Я выпил целый стакан... и больше ничего не помнил. Но они, молодцы, на руках занесли меня в трамвай, довезли домой и сбросили маме. И когда я оклемался, я еще получил порцию. Веником! А ридикюль, купленный с первой стипендии, они передали маме. И она хранила его всю жизнь...ПОРАЖЕНИЕ И ПОБЕДА В Днепропетровске я начал заниматься футболом и боксом. Особенно боксом. И скоро стал чемпионом среди юношей Днепропетровска и области, а затем и всей Украины. Первый свой бой я выиграл. Потом выиграл второй. А потом и третий, четвертый. Ну и... меня понесло, словно я непобедимый. Однако пятый бой уже в первом раунде закончился для меня нокаутом. Да-а-а. Я как дурак вознесся оттого, что выиграл четыре боя. И вот дальше оказалось, что нет мне весового партнера. Есть партнер меньше меня по весу на категорию, но выше меня разрядом. Да к тому же левша. И хотя я с левшой никогда не работал, я сказал: «Я согласен...» И вышел на ринг. И он меня тут же нокаутировал, чтобы я больше не воображал, что 1 м 81 см роста, большой, 70 кг, вес и дурную силу можно противопоставить лучшим знаниям и умению. Бокс, как жизнь: не тот случай, когда, если сила есть, ума не надо! Было у меня всего 18 боев, 4 из них я проиграл......В апреле 59-го я демобилизовался и вернулся в Днепропетровск. Дома все рассчитывали, что я поеду работать на буровую по специальности «разведочное бурение»... куда-нибудь в Воркуту или на Донбасс. Я же сказал маме, что хочу ехать учиться в Москву. Это вызвало жуткий гнев среди моих братьев. Только отец промолчал. Потом сказал: «Сынок, ты уже взрослый и поступай как считаешь нужным!» А мама заплакала: «Сынуля, надо же...» Здесь надо заметить, что в армию я ушел в весе 70 кг, а возвратился с весом 90. Окреп жутко. Но вопрос был в другом: из одежды-то я вырос, а покупать новую было не на что. Вот поэтому и заплакала мама моя. И тогда я пошел лаборантом в химико-технологический институт и заработал себе деньги на одежду и на поездку в Москву... Угнетало ли меня такое положение, когда не в чем идти даже на свидание? Нет, нормально все было. Брюки-то у меня имелись. А потом и «соколочка» была. Безрукавка такая. Тем более что из-под нее виднелись хорошие бицепсы. А девчонки тогда больше смотрели не на одежду, а на то, что под ней....Пение всегда было моей естественной необходимостью. Откуда во мне это взялось? Ума не приложу... Как бы там ни было, но я нашел свое «я». Мне везло на запоминающиеся гастроли с большими мастерами. Выступали однажды на стадионе. Интернациональная концертная бригада. И вот запела среднеазиатская певица. Запела так, что один солдат с восточным лицом, прорвав все заслоны, вскочил на сцену и, упав к ее ногам, стал умолять, чтобы она приняла от него его наручные часы в знак признательности, потому что на цветы у него не хватило денег... Трогательно было до слез. Затем запела Лидия Русланова. И с трибуны сошла красивая такая русская женщина в цветастом платке, подошла к Руслановой, заплакала: «Матушка, какое же счастье, что ты есть». Сняла с пальца дорогое кольцо и сказала: «Возьми, матушка, хоть что-то на память!»И тут наш легендарно находчивый конферансье Гаркави на весь стадион произнес: «Вот Русь великая -- все с себя! Но только за любовь! За любовь!» Потом повернулся в мою сторону и сказал: «Кобзон, приготовься! Сейчас евреи мебель понесут...» Эта шутка стала для меня как знамение: меня признали своим....Я крайне редко бываю доволен своими выступлениями. Иной раз даже думаю: и за что мне так аплодируют? Ведь ничего выдающегося я не сделал. Может быть, просто мне удается в нужное время в нужном месте сказать и сделать то, что именно в этот момент только и нужно? Здесь мне вспоминается один случай. Однажды приехал я выступать в Одессу. На афише было написано: «Заслуженный артист Чечено-Ингушской АССР, лауреат международных конкурсов (и в скобках -- Варшава, София, Берлин), лауреат Всесоюзного конкурса (и в скобках -- Ленинград), еще чего-то такое и... Иосиф Кобзон. А какой-то, видно очень остроумный, одессит приписал жирным таким шрифтом: «Лучший друг Рабиндраната Тагора...» Дескать, че ты выдрючиваешься? Если не умеешь петь, все равно это никого не взволнует.ТРЕТИЙ БРАК Сразу, как только в 1964 году мне разрешили прописаться, я приобрел себе двухкомнатный кооператив на проспекте Мира, 114-а. Правда, на первом этаже -- это была единственная квартира, которая оставалась непроданной. И как только она у меня появилась, я женился на Веронике Кругловой -- солистке Ленинградского мюзик-холла, прославившейся песнями «Возможно, возможно, конечно возможно...» и «Ходит песенка по кругу». Вероника была красивая женщина. Очень. Но жизнь наша не сложилась. Она работала на гастролях со своим коллективом, а я гастролировал со своим. Так, в постоянных разъездах, мы прожили около двух лет, выясняя при съездах, с кем спал я и с кем спала она. Разумеется, ничего не выяснили и... в конце концов расстались.Хотя ничего хорошего не принес мне первый брак, в 1967 году я решился на второй и женился на... Людмиле Марковне Гурченко. И опять приключилось то же самое. Только, конечно, Людмила Марковна намного серьезней женщина... во всех смыслах. Женщина с характером. Она, естественно, требовала ответственности перед семьей, перед домом. И остро реагировала на какие-то, так сказать, деликатные вещи, которые возникали по жизни......Говорите «давайте примеры»?! Какие еще примеры? Что, я должен в постель вас приглашать?.. Просто было много проблем, связанных именно с этим. В отсутствие. Ты с кем? А ты с кем? А вот мне сказали... А мне сказали... Ну вот и начиналось выяснение отношений... То она задержалась, то я задержался. Постоянные подозрения... Не могу сказать, что я больше давал поводов! Просто... Она тоже очень яркая актриса... Популярная... У нее тоже было достаточно возможностей, так сказать, поддаваться соблазну... В общем... Не сложилось до такой степени, что по сей день мы никогда еще, так сказать, не поздоровались друг с другом, хотя и прожили три года, с 67-го по 70-й... Может быть, если бы у нас появился общий ребенок, это изменило бы наши взаимоотношения, но... у нее была очаровательная дочь Мария, с которой у меня сразу сложились добрые отношения......После Людмилы был какой-то тяжелый год.... Не то что поисков и раздумий, но какая-то депрессия была. Тяжело мы с ней расставались... И потом, много еще было проблем, связанных с тем, что в 67-м году мама, сестра и отец без предупреждения приехали жить в Москву. Я-то думал, что они хотят погостить, а оказалось, что они решили остаться в Москве навсегда. Мама считала, что ее сын достиг таких высот, когда у него не может быть особых проблем по жизни. Поэтому она и приехала, ничего предварительно не сказав мне. Более того, они продали свои полдомика в Днепропетровске... Я возвращаюсь с гастролей, а у меня в доме мама, папа и сестра. Я говорю: «О! Молодцы, что приехали. Давно не виделись... Какой же я счастливый человек!» И тут мама моя загадочно так, лукаво спрашивает: «Сынуля! Ты действительно счастливый человек?» -- «Действительно, мамуль!» И тогда мама моя говорит: «Мы навсегда приехали...» -- «Чего? Как навсегда?» После такого моего нерадостного удивления они удивились еще больше. Они не могли даже представить, что значит в Москве получить прописку, да еще сразу для трех человек, когда я еле-еле получил ее для одного себя. Лишив сами себя прописки в Днепропетровске и не имея прописки в Москве, они обрекали себя на подвешенное и во многом бесправное положение....Я просто сжался от создавшейся ситуации. «Господи, что же мне теперь с ними делать?» -- говорил я себе. И наступили для меня каторжные дни, потому что я любил их, но понимал, что не знаю, что делать. К счастью, нашлись находчивые друзья, посоветовавшие развести маму с папой и мать, как одинокую, прописать к себе. Ну, и я начал действовать. А отец, отчим, все никак не мог понять, почему я хочу их развести. Он думал, что на старости лет я хочу от него избавиться. «До чег
Комментариев нет:
Отправить комментарий